Он глотает в бедном самом отеле чай, цепляется за шнурок перед тёмной дверью. По костюму видно, отсутствующим часам – холост, одинок, без детей, наверно, или баба дура. Хоть его трамвай точно каждый раз поспевает в срок, как кобель на поводе, пока девы клеят его фигурой, он стоит всегда почти целый час, смотрит на сорок. «Может быть, и дура» – передёргивают плечом.

В полдень в этом городе душно и горячо, в полночь слишком холодно.
Приезжает в старый сырой музей, отдаёт охраннику желтый номер, молча курят вместе. У того лицо и хитро и бородно, в кулаках читается «Не глазей», старый бес в ребре никогда не помер: «Ну, привет невесте». Он, кивнув, не споря, топает на этаж, закрывает двери, садится возле окна. Выпивает с горя, долго заходит в раж – может, слабо верит в голову после сна, может быть, рассеивает мираж. Открывает папку…

С самых первых строк на него накатывает прибой, детских снов порядок – «..Тимку бросил папка..» – детских вечных стылых ночных тревог – «..Бима вечером на убой..» – взрослых недоглядок, юных каверзных «Что опять не так?». Он не знает, как же им всё сказать, лепесткам на склоне, тем, кто твёрдо знает, что если ветер свернуть в кулак и крепко-накрепко привязать, то он станет ветром на их ладонях. «Кто же вас, чёрт, понимает» – он встаёт, прикуривает абы как, город в тумане гладок, между улиц мокро журчит река, пыхтит проходная. Он выходит на крышу, протирает глаза, клонясь к парапету. Сонное утро чуть слышно шепчется, облако на кону, слезится от сери.. Если ветер связать, он останется ветром, но уже никому никогда не поверит..

Бросает в воду окурок, долго глядит наверх, в светлое посеребье, вспомнить стараясь дом, что писал с натуры, хоть и слегка наспех.. Разница? – Ведь себе и суть-то совсем не в том.. Вспомнить до мелочей – с тапочками на входе (лестница чуть скрипит), с старым слепым котом, с протвердью кирпичей, дверь по последней моде.. Она, как всегда, не спит. Он, подперев зонтом стенку, на кухню входит. Чайник уже кипит, паром легко обводит родинку на плече.

Ему же всегда чуть завидно – такое она дитя, к солнцу её ревнует, слёзы её прощает. Она ещё верно знает – на «люблю» отвечают «и я», а «ненавижу» не существует. Он крепко её обнимает: «Если ветер связать…», и долго глядит, как будто пытаясь на слух почувствовать тишину, в испуганные глаза. Что у нас впереди.. Легко переводит дух: “Милая, если я утону, если мне некому будет тебя рассказать, ты не обидишься ведь? Простишь?..” На комоде простые часы со стрелкою медленно отбивают пять, в тусклом закате пыльные. А она улыбается тонко, на одну треть, и подснежником гладит его между крыльями.